marina_lina (marina_lina) wrote,
marina_lina
marina_lina

Categories:

Мужчины про свое Эго.

Молодцы, чё.



Последние пару лет здесь, в Тюмени, я был частью исследовательской команды «Материальные отношения». Одно из положений команды состояло в том, что нам нужно переосмыслить любовь как вид отношений между людьми и нелюдьми. Часть этого исследования развилась в нашу философию любви. Одна из моих ролей в этом процессе — это осмысление долгой истории любви. Я понял, изучая историю понимания любви, насколько узок современный взгляд на нее. Мне кажется, что сегодня есть тенденция рассматривать любовь как соглашение между людьми: это нечто безопасное, вы находите завершение себя в другом человеке. Когда вы влюблены, вы делаете друг друга лучше. И любовь должна приносить удовольствие: любовь делает вас полнее и тем самым приносит удовольствие.
Мне кажется, это узкое понимание: мы видим это, глядя на долгую историю идей о любви. Особенно это видно в Средневековье и Древнем Риме. Я исследовал болезненную любовь: как болезненная, разрушительная любовь, которая уничтожает личность, может быть наиболее созидательной любовью. Возможно, именно на таком виде отношений нам стоит делать больший акцент в современном мире. Звучит странно, но, думаю, история это подтверждает.

Мы знаем, что любовь и боль связаны, это зафиксировано в языке. Мы чувствуем любовную горячку, мы говорим, что умираем от любви, что наше сердце разбито и так далее. Современная наука предполагает, что любовь и боль связаны в мозге: по-видимому, одни и те же зоны мозга отвечают за любовь и за боль. Клинические психологи рассказывают, как клиенты приходят к ним с глубокой тревожностью из-за любви. Она вызывает у людей невыносимую боль. Стрессовая кардиомиопатия — это заболевание, характерное для сильно влюбленных людей, и у него крайне болезненные физические проявления. Ученые привлекают внимание к этой связи.

Если мы посмотрим на западную историю, мы увидим, насколько по-разному эта связь проявлялась в разных контекстах. Классический пример — Купидон и его стрелы: в древнеримской мифологии Купидон пускает стрелы в людей, и рана, нанесенная ими, вызывает любовь, или является меткой любви, или провоцирует любовь. Любовь переживается как рана. Овидий в «Метаморфозах» описывает, как Венера полюбила Адониса: Венера случайно поранилась о стрелу Купидона, и эта рана съедает ее заживо. Ее любовь к Адонису настолько сильна, что уже становится разрушительной: Венера разрывает свои одежды, уходит в лес, живет с Адонисом и становится охотницей. В этом процессе она вытравливает свою личность, срывает с себя свою сущность, становится чем-то первородным. Разумеется, это невероятно болезненно, это съедает ее живьем.

В западном дискурсе начиная с эпохи Просвещения возникает идея о том, что есть два типа любви, и только один из них болезненный. Есть чувственная любовь, плотская любовь, вожделение — низкая любовь. И есть высокая, трансцендентная любовь, истинная любовь. Для таких мыслителей, как немецкий писатель Гёте, только плотская любовь может быть болезненной. Гёте говорил, что важный навык в любви — умение различать низкую любовь, которую следует избегать, и высокую любовь, за которой нужно следовать. Он говорил, что низкая любовь как яд: она пожирает вас изнутри, если вы стали жертвой плотской любви, — и что вам нужно следовать за высокой, трансцендентной любовью, которая создает истинного человека, завершенного человека.

Средневековье — это особенно интересный случай, поскольку грань между низкой и высокой любовью здесь полностью размыта. В западном Средневековье, особенно в 1100–1200-е годы, когда родился этот концепт любви, любовь связана с пустотой внутри человека. В Средневековье мы видим идею о том, что болезненная любовь самая ценная, что созидательная любовь — та, которая вас уничтожает, и что само по себе самоуничтожение, с которым связана любовь, самоуничтожение в любви, может привести вас к Богу и в высшей степени наполнить вас именно через самоуничтожение.

Пример самоуничтожения в любви — это Бернард Клервоский, цистерцианский монах XII века. Его фигура невероятно важна в философии любви, невероятно влиятельна. Он монах, который живет в уединении, в сообществе монахов: полное целомудрие, очень простая жизнь, размышления о Священном Писании. Но Бернард пишет поучения о любви и огромное количество работ, которые позднее перейдут в любовную поэзию и станут использоваться как метод любви, — он становится крайне популярным, когда выходит из монастыря в мир. Для Бернарда Клервоского важна эта чувственная, низкая любовь. Нет более высокой любви, мы не должны выкинуть ее и начать искать трансцендентную любовь. Для Бернарда именно эту чувственную, болезненную, плотскую любовь необходимо взращивать и превращать в трансцендентную любовь.

Что я имею в виду? В ранние годы с Бернардом произошел поразительный случай. Он еще не уверен, что он хочет делать со своей жизнью: он не хочет быть рыцарем или властительным аристократом. Бернард хочет сделать в своей жизни что-то более созидательное, но он не уверен: возможно, он уйдет в духовную сферу, а возможно, нет. Однажды он видит прекрасную женщину на другом берегу озера и чувствует плотское вожделение, пробуждение любви или страсти — и бросается в озеро. Холодная вода, холодный душ смывает с него эти чувства. И тогда он подумал: это поразительно мощная сила! Она невероятно напугала его, и он решил стать монахом. И когда он стал монахом, эти сильнейшие ощущения чувственности, любви и вожделения превращаются в мощную философию любви к Богу, в его De Diligendo Deo — «О любви к Богу».

Бернард пишет о том, как любая любовь в конечном итоге вливается в любовь к Богу — любая, как будто любовь сама по себе как искра, как будто любовь — это сила, которую нужно перенаправить в нужное место — любовь к Богу. Даже чувственная любовь, плотская любовь, вожделение — эти низменные желания все равно богоугодны, и их нужно вернуть на подобающее им место. Для Бернарда характерен очень чувственный взгляд на любовь к Богу. Он чувственно пишет о любви, его любовь экстатична, почти оргазмична — ужасное слово, но что поделать. Это экстатическая любовь, очень физическая.

Для Бернарда Клервоского любовь — это самоуничтожение. Чем больше вы любите Бога, тем меньше вы любите себя: вы отворачиваетесь от своих желаний и сливаетесь с желаниями Бога. Вся любовь становится любовью к Богу, включая среди всего прочего любовь к себе. Любовь для Бернарда уничтожительна: в конечном счете вы уменьшаетесь, ваша душа уменьшается, и вы приходите к Богу. Любовь приводит вас туда, любовь приводит вас к самоопустошению и самопониманию в Боге.

Другая важная средневековая традиция — это представление о том, что убийственно болезненная любовь созидательна. Пример — это Хадевейх Брабантская, поэт-мистик из Нидерландов, жившая в начале XIII века. Она тоже пишет о своей любви к Богу, но испытывает ее как мучение. Она чувствует себя поглощенной любовью, и это настолько болезненно, что она чувствует, как будто все ее конечности переломаны. Любовь пожирает ее изнутри, и это ее опыт любви. Но в то же время она описывает ее как ту самую силу, которая придает ей экстатический восторг. Это сила, которая подпитывает ее жизнь поэта-мистика, жизнь истовой христианки.

Эти идеи получили свое наивысшее воплощение в работах мистиков Майстера Экхарта и Маргариты Поретанской, жившей в начале XIV века. Маргарита Поретанская пишет о том, что ее любовь к Богу настолько сильна, что она полностью потеряла себя и стала просто душой. Она больше не Маргарита — она душа. И она снова пишет о том, что любовь поглощает ее. Это болезненный опыт, поскольку она чувствует себя как огонь, она чувствует такую боль от любви к Богу, как будто ее сжигают. Ирония — или как раз не ирония, а логичное завершение этой темы — состоит в том, что французские власти сожгли ее на костре за ересь. Такая любовь к Богу была возмутительной, поскольку она как будто отрезала все остальные отношения с миром. Эта любовь была невероятно личной, невероятно прямой, и ей не нужна была церковь, ей не нужен был королевский надзор, духовный надзор, интеллектуальный надзор. Есть только она и Бог, и это крайне опасный подход к связи с христианством.

Думаю, мы можем увидеть следы этой любви-самоуничтожения во всем западном дискурсе, не только в Средние века. Китс в одном из стихотворений пишет о болезненной любви, которая впускает настоящее удовольствие. Только через боль вы сможете его получить. Думаю, так много этой темы вы не увидите в современном западном дискурсе — что вам нужно уничтожить себя, чтобы найти настоящую любовь. Французский философ Алан Бадью пишет об этом, объединяя эти два взгляда: любовь разрушительна и связана с самоуничтожением, но не полностью поглощает человека. Он пишет о моменте, когда вы начинаете полностью признавать взгляд другого, взгляд любимого человека. Вы работаете в этом направлении. Вы отстраняетесь от своего взгляда, и влюбиться — это кризис и саморазрушение в том смысле, что вы понимаете: ваша вселенная не ограничивается вами, вам нужно встроить в нее другого. Но для Алана Бадью речь идет не о разрушении, а почти о том, чтобы смотреть на мир вместе, о совместной связи.

Почему все это важно? Почему это может быть актуально для современного понимания любви? Я бы сказал, что сейчас есть тенденция рассматривать любовь как приятный опыт, и я об этом уже говорил. Думаю, люди рассматривают любовь почти как соглашение: я заключаю с тобой договор, мы влюблены друг в друга, мы вместе составляем это соглашение. Думаю, опасность состоит в том, что такой подход не признает радикальные проявления любви — что любовь может показать вам что-то за пределами вашей личности. Любовь может принести вам радикальное самоограничение, радикальную эмпатию и радикальное смирение, которое позволит вам выйти за пределы солипсизма.

Мне кажется, что концепция любви как удовольствия и соглашения позволяет нам оставаться невредимыми, придерживаться солиптического взгляда: «Я понимаю мир вокруг себя, мне не нужен другой человек, чтобы изменить свои взгляды, мне не нужно приноравливаться к другому. Мне нужно просто работать с другим человеком». Тогда как взгляд, связанный с самоуничтожением, хорош тем, что он показывает нам смирение, которое приходит от любви к другому: «Я люблю тебя, и эта любовь основана на том, что она может развалиться, что я могу быть глупым, что мне нужно научиться у тебя чему-то, что жить с тобой — значит пожертвовать чем-то во мне, чтобы построить что-то или прийти к чему-то другому». Думаю, так мы были бы счастливее в любви — если речь идет о том, чтобы люди сегодня были бы счастливее в любви. Мы были бы счастливее, если бы признали, что любовь неизбежно связана с потерей себя, с пожертвованием части себя и искренним принятием другой точки зрения, чувств и бытия в мире.

Думаю, это прекрасная модель для создания более этичного опыта сосуществования с другими людьми, когда мы признаем, что мы неполны, но при этом нам нужно потерять часть себя, чтобы ужиться с другими; нам нужно искренне пожертвовать частью себя, чтобы принять миры других людей. Речь не о том, чтобы просто заключить компромисс: «Я хочу свое, ты хочешь своего, и мы достигли соглашения». Речь о том, чтобы сказать: «Иногда, возможно, мне нужно хотеть чего-то другого — или, может быть, иногда мне нужно в какой-то степени потерять себя, чтобы открыть что-то другое». Это может помочь нам признать, что нам нужно искренне пожертвовать своими желаниями и даже своим самоощущением, чтобы принять что-то другое, принять что-то ценное, что другие могут нам дать.

Питер Джонс
PhD in History, Тюменский государственный университет

https://postnauka.ru/video/101155?fbclid=IwAR39haGjuut6aXP36ezRM15fIqmdBaGD50QGCus-10d03B4jc3S3ymP3NX0

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment